Пушкинский пейзаж Столбов

“Видел я Альпы швейцарские и итальянские, но нигде не встречал такой красоты, как наша сибирская”, — писал В.И. Суриков, самый выдающийся красноярец, человек, не раз поднимавшийся на вершины Столбов. Светящийся снег у саней его “Боярыни Морозовой” — как завещание, как маяк грядущим пейзажистам Сибири. Лишь в послевоенное время на сибирские пейзажи истрачены километры холстов и тонны красок. Но все это в лучшем случае этнографические зарисовки и слайды в масляном исполнении. Дух Сурикова и Рериха не снизошел еще к красоте Сибири, к постижению красноярских Столбов. Есть на планете пейзажи куда более величественные и красочные. Столбы же человечны, уютны, добры. Пейзаж удивительно русский. Если хочешь понять живую душу России не по запыленным экспонатам исторических коллекций, приходи сюда, где вечен мир Входящему. Вступая в здешние пределы, начинаешь вдруг узнавать никогда не виденные места, чувствовать, что ступаешь по ожившим страницам вошедших в тебя с молоком матери сказок А.С. Пушкина. Ключ к любому пейзажу — панорамный пункт. На Столбах таких пунктов множество, и называются они у столбистрв “видовки” — от слов “вид”, “видеть”. Лесной океан, убегающий от Енисея, плавно колышет пространство пологими валами гор, по которым плывут диковинные корабли из камня. Вращается палитра времен года, меняя и перемешивая краски, делая лес то седым, то рыжим. В то сладкое время, когда мир застилают травяной шелк и малахит листвы под лазурным куполом небес, каменные корабли становятся живыми, теплыми, близкими. Но вот лесной океан на закате года наряжается в торжественные погребальные

золото и багрянец под потемневшими небесами, виднее становятся дали, суровее и строже — причудливые скалы. Когда съеженные, куцые дни почти без солнца захлестнет ослепительная белизна снега, над седым океаном тайги все так же плывут вечные корабли из камня, плывут отчужденно в суровой неприступности, делаясь у самого горизонта призрачными “летучими голландцами”.

Но лишь только перельется старый год в новый, потоки солнечного света сбросят с крон и с южных склонов седину, вновь теплеют причудливые корабли скал, приближаясь к людям. Лесное море, колеблемое потоками воздуха и ветрами времен, не грозит, не пугает величавое море царя Гвидона и царевны Лебедь. Манящие издалека утесы вблизи зачаровывают вас все сильней и сильней.

Божественный ювелир сделал причудливым и прекрасным каждый выступ скалы, каждый камень подножий. И образы, образы, образы... Неведомые дорожки, следы и каменные стада неведомых зверей. Зияют входы в пещеры, где в вечном мраке “гроб качается хрустальный”, колдует яростно Наина, мудрец “светлой мысли постигает” тайну любви. Застыла затылком к обрыву “голова богатыря”. Вот сейчас из-за деревьев на лихом коне явится странствующий витязь Руслан, и грянет “бой Руслана с Головой”. Над прихлынувшими волнами гор грозно чернеет стометровый морской дядька Черномор. С вершин утесов открывается водная гладь Енисея, рисующая причудливые излучины Лукоморья. За скалой Кабарга у тропы Крепости есть дивная роща. На земле ни кустика, ни сучка, засоринки, вековые сосны, словно странным снегом, присыпаны голубовато-седым лишайником. Красивое, торжественное место, только вот полюбоваться им времени всегда не хватает. Летом 1962 года шел я здесь на Грифы с совсем юными столбистами, лет по 14—15. “Присядем, — говорят, — здесь роща Ленского”. “Какого еще Ленского?” —

оторопел я от дерзости молодых. “А вот посидишь здесь молча минут пять, и словно музыка из оперы начинает звучать, и чувствуешь, сейчас встанут друг против друга Онегин и Ленский”. Возмущенно хмыкнув, я все же присел — все равно темп сбился, несколько минут молча любовался голубоватой седой рощей, и вдруг... словно бы небывалый цвет и настроение пейзажа перелились в иную форму. Внутри меня зазвучала мелодия. В двух стоящих поодаль камнях, казалось, начали проступать контуры пушкинских героев, явившихся сюда по долгу чести.

В пушкинском пейзаже Столбов имеется даже автопортрет поэта. В Такмаковской гряде между Большим Беркутом и Моголом уютно расстилается обширная Устюговская площадка, заросшая альпийскими астрами. Если с нижней — южной части площадки смотреть на Большой Беркут, то виден выполненный с большой точностью знаменитый автопортрет Пушкина высотой сорок метров, отлитый из вечного сиенита за миллионы лет до того, как сам Пушкин, никогда не бывавший в Сибири, вычертил его гусиным пером на листе бумаги

. Мир Столбов так объемен, что, изучив пушкинскую тему, вы, как в хорошей библиотеке, откроете здесь для себя и других классиков мировой культуры. В этом многомерном пейзаже, пейзаже с тройным дном, пейзаже-калейдоскопе скрыты все образы мира, а увидеть их в очертаниях камня —дело вашей фантазии. Кстати, на международном экологическом конгрессе в Красноярске в 1993 году преподаватель педагогического университета Терских прочитал доклад “Образы М.Ю. Лермонтова и М.А. Врубеля в Столбовском пейзаже”.

Леонид ПЕТРЕНКО.